Если где-то существовал секретный каталог клизм, врачи, судя по всему, решили закрыть его на сто процентов.
Я уже начинал подозревать, что однажды утром ко мне придут с ведром, садовым шлангом и каким-нибудь древним тибетским рецептом.
Но результат всех медицинских изысканий оставался стабильно одинаковым.
На седьмой день позвали хирурга.
Вот это, кстати, ещё одна медицинская традиция, которая всегда вызывала у меня вопросы.
Если ты уже нащупал внутри меня что-то настолько занимательное, что потерял дар речи, было бы неплохо посвятить в сюжет и владельца организма.
- Ну ёб твою в бога в душу, что происходит-то?
Ещё немного помял мне живот, выпрямился и молча ушёл.
Вот такой охуенный медицинский детектив.
А я остался наедине со своими мыслями и всё возрастающей тревогой за судьбу собственной жопы.
На следующий день возле моей кровати собрался консилиум.
Переговариваются между собой.
Я лежу рядом и внимательно слушаю, какой ещё способ взаимодействия с моим организмом медицинская наука пока не успела опробовать.
В итоге назначили какой-то укол.
Делать его пришла наша любимая медсестра.
- Готовься, - говорит. - Лекарство очень болючее. Прозерин называется. Будем делать в плечо.
От слова "болючее" я отмахнулся, как от назойливой мухи.
После падения с шести метров, вывихов, переломов, спиц, дрели и прочих культурно-массовых мероприятий боль уже давно перестала быть для меня весомым аргументом.
Какая самоуверенная мысль.
Койку отодвинули от стены.
Я слегка подтянулся на турнике, освободил плечо и приготовился потерпеть.
Иглу она засадила практически целиком.
Поначалу всё шло вполне прилично. Я спокойно лежал и ждал окончания очередного эксперимента.
Потом лекарство начало поступать внутрь.
А через несколько секунд ощущение стало до боли знакомым.
Я ломал руки раньше и прекрасно знал этот специфический вкус боли, когда она толстыми иглами забирается куда-то под кости и начинает выворачивать руку изнутри, а через несколько секунд организм совершенно недвусмысленно сообщает:
"Поздравляем. Вы самое слабое звено. Прощайте".
Вот только обычно перелом происходит быстро.
В моём же случае ощущение было такое, будто мою руку решили сломать медленно, вдумчиво и с соблюдением всех технологических процессов.
Я посмотрел на шприц. Не ввели ещё и половины, а в глазах уже открылся такой сварочный цех, что оставалось только потребовать спецодежду, маску и молоко за вредность.
Я уже находился где-то в районе своего привычного предела, а медицина тем временем демонстрировала, что программа мероприятия выполнена процентов на сорок.
Поршень медленно полз вниз.
Слишком медленно. Мне даже показалось, что раньше я видел, как быстрее растут деревья.
Боль продолжала нарастать.
Руку уже не просто ломило.
Складывалось ощущение, будто её сначала сломали, потом собрали неправильно, снова сломали - и теперь выясняют, сколько раз эту процедуру вообще можно повторить на одном живом человеке.
Мои внутренние ощущения говорили: рука уничтожена.
Глаза говорили: рука на месте.
А мозг между ними метался, как ревизор между двумя отчётами, где суммы нихуя не сходятся.
Я снова посмотрел на шприц.
Там всё ещё оставалось лекарство.
До сих пор не понимаю, как в таком маленьком цилиндре могло помещаться столько концентрированного пиздеца.
Поршень продолжал опускаться.
В какой-то момент я был совершенно уверен, что сильнее уже не будет.
Организм уже выдавал максимум того, что способен чувствовать человек, оставаясь в сознании.
Но боль продолжила нарастать, и в какой-то момент она достигла апогея своего ёбаного совершенства, раскрываясь во всей своей неприглядной красоте.
И вот тогда я начал ёрзать по кровати. Сначала просто двигать задницей. Потом извиваться всем телом, насколько позволяла этажерка.
А потом уже крутился, как уж, которого живьём кинули на раскалённую сковородку и сверху ещё зачем-то прижали крышкой.
Я зашипел и пытался что-то сказать.
Видимо, нормальная человеческая речь временно покинула чат, а организм перешёл на аварийный язык рептилий.
В последний раз я бросил взгляд на цилиндр.
Поршень почти дошёл до конца.
Мне казалось, что этот ублюдочный миллиметр он преодолевал примерно столько же, сколько экспедиция Амундсена шла до Южного полюса.
Наконец игла вышла из плеча.
Левая рука рухнула на простыню и обмякла.
Я тяжело дышал. Пот лился ручьями.
Через некоторое время, когда тёмные пятна немного рассеялись перед моим внезапно ахуевшим сознанием, я попытался пошевелить пальцами.
Рука просто лежала рядом совершенно безучастной колбасой.
Но на этом ничего не закончилось. Дальше началась какая-то пляска безумия.
Боль совершенно не собиралась меня отпускать.
Она была густая, тяжёлая, монотонная.
Как будто мою руку положили поперёк самого оживлённого проспекта города, забили в неё с десяток болтов, и назначили лежачим полицейским.
И вот лежу я после этого великолепного укола.
Левая уволилась, написав заявление по собственному желанию.
И тут внутри живота что-то сказало:
А следом где-то глубоко внутри прокатилось такое урчание, будто в подвале больницы наконец запустили дизель-генератор, который пережил несколько воин.
Внутри меня всё забурлило, зашумело, заурчало и пришло в движение одновременно.
Кишки, которые семь дней находились в глубокой обороне, внезапно проснулись.
Причём проснулись явно не по собственной воле.
По ощущениям, Прозерин даже не стал стучаться. Он выбил дверь с ноги и заорал:
Кишечник, судя по звукам, охуел сильнее всех.
Там начиналось какое-то грандиозное внутреннее переселение народов.
Что-то стремительно двигалось куда-то вниз.
Звучало всё так, будто по старым канализационным трубам катали чугунную ванну.
И тут я понял, что грустный утёнок нужен мне прямо сейчас.
Я попытался подложить его под себя.
Но обнаружилась небольшая техническая проблема.
Для этой нехитрой операции желательно было иметь хотя бы одну рабочую руку. А с этим у меня были проблемы.
Правая находилась в гипсе.
Левая лежала рядом и изображала из себя варёную макаронину.
Безрезультатно. Она наотрез отказывалась признавать во мне хозяина.
Живот тем временем издал ещё один совершенно недвусмысленный звук.
Я положил голову обратно на подушку.
Через пять минут я открыл глаза.
Да что ж это за блядский цирк на колёсиках.
В животе продолжало бурлить так, будто где-то в районе тонкого кишечника начал просыпаться Йеллоустонский супервулкан, но дальше спецэффектов дело почему-то не заходило.
Периодически выходят выхлопные газы.
- Да никак. Нихрена. Кроме бурления, урчания - полный ноль.
- Слушай, а тебе соляную клизму ставили?
- Девушка, милая, за эти несколько дней мне поставили столько клизм, что если бы за каждую выдавали по одной игральной карте, мы бы легко смогли разложить с тобой пасьянс.
Она засмеялась, а потом повторила вопрос:
Причём произнесла она это с таким весельем и задором, будто предлагала не очередной визит в мои частные апартаменты, а съездить на шашлыки с бутылочкой вискаря.
Мне к тому моменту уже было абсолютно всё равно.
- Да хоть соляную. Хоть сахарную. Хоть с вишнёвым джемом.
И убежала в свою алхимическую подсобку варить тузлук для моей задницы.
Вернулась довольно быстро, прихватив с собой санитарку.
Вдвоём они аккуратно приподняли мне поясницу и подсунули грустного утёнка.
Я уже прекрасно понимал, что будет дальше.
Пожарный гидрант вновь подключили со стороны служебного входа.
И в мои ещё не успевшие успокоиться, булькающие и урчащие внутренности начала поступать свежая партия рассола.
К этому моменту происходящее окончательно перестало напоминать лечение и всё больше походило на подготовку организма к длительному хранению в погребе.
Далее последовали стандартные инструкции:
- Теперь держи пару минут.
За последнее время моя задница прошла такой интенсивный курс повышения квалификации, что, честно говоря, мне начинало казаться, будто после всех этих тренировок я мог бы щёлкать грецкие орехи вообще без помощи рук.
В животе что-то тяжело перекатилось.
В итоге через пару минут моя задница, пережившая водные, травяные, мыльные, питательные и прочие медицинские вторжения, наконец подняла белый флаг.
Семидневная осада закончилась полной и безоговорочной капитуляцией.
А я лежал с искренним умилением на лице.
Медсестра и санитарка стояли рядом примерно с такими же лицами.
Не хватало только оваций, шариков и свистка с язычком.
Все эти дни я прекрасно видел, как они тоже переживали и пытались мне помочь. И сейчас для нас троих это стало общей победой.
